Бельгийские врачи провели флешмоб − повернулись спинами к премьер-министру, когда ее кортеж приехал с инспекцией в одну из больниц. Столь демонстративное унижение власти не просто требование дополнительных выплат. Оно напоминает о том, что уже в скором будущем Бельгия может прекратить свое существование как единая страна. Это станет настоящим кошмаром для ЕС и для НАТО.

Причины, по которым бельгийские медики устроили для Софи Вельмес – первой женщины на посту премьер-министра страны – «коридор позора», не специфичны и знакомы их коллегам в России: слишком много дополнительных смен, слишком мало надбавок.

В то же время это часть значительно более сложных процессов, которые грозят расколоть Бельгию как минимум надвое и уничтожить государство, приютившее штаб-квартиры НАТО и ЕС. А ведь начиналось всё за здравие – с оперы. Спектакль, сотворивший государство

Французы – остроумные люди. В свое время они додумались до того, что скрестили оперу с балетом. Из этого родилась так называемая большая опера – грандиозное представление с ариями и пластическими номерами, эдакий мюзикл, как сказали бы сейчас – блокбастер. Первой в этом ряду считается «Немая из Портичи» Даниэля Обера, по названию которой легко догадаться, что главная героиня танцует, но не поет.

Судьба героини, как часто бывает в операх, трагична, а в центре сюжета – восстание Неаполя против испанской короны. Считается, что постановка в брюссельском театре «Ла Монне» оказалась настолько бравурной и вдохновляющей, что побудила население города взяться за оружие и направить его против своего угнетателя – короля Нидерландов Виллема I.

Софи Вильмес – первая женщина в должности премьер-министра Бельгии (фото: Bruno Fahy/Zuma/Global Look Press)

Возможно, это единственный случай в истории, когда произведение искусства привело к созданию новой страны, да еще настолько быстро. Патриотический угар в «Ла Монне» перерос в бунт, который привел, в свою очередь, к Бельгийской революции 1830 года.

Во многом Виллем I, что называется, сам виноват – не стоило ему насаждать нидерландский язык против воли местной франкофонной общины и притеснять валлонское купечество. Как бы там ни было, на карте появилась Бельгия, самая прогрессивная на тот момент монархия в Европе. Ее король обладал реальной властью, но занимал подчиненное положение по отношению к парламенту, а бельгийская конституция впитала в себя немало идей Великой французской революции.

Нидерландский монарх сопротивлялся территориальным потерям, как только мог, сепаратистов не признавал, начал против них войну (причем небезуспешно), а особенно упорно держался за город Антверпен – бывшую морскую супербазу Наполеона. Его легко понять – впоследствии этот город определит благополучие Бельгии и станет столицей фламандского национализма, но тогда в конфликт вмешались французы, и Виллем I был вынужден отступить. Великим державам приглянулась идея создать между Францией и германскими землями эдакую прослойку в виде независимого государства – и оно было навязано Амстердаму, для которого Бельгия в течение девяти лет была тем же, чем является ДНР для Украины.

Тогда, как и сейчас, население Антверпена и всех пяти провинций северной или фламандской Бельгии (Фландрии) общалось между собой на нидерландском языке. Точнее – на разнообразных диалектах и сельских говорах нидерландского языка, в один момент потерявшего покровителя в лице Виллема I, вчерашнего узурпатора.

Французский же был языком Бельгийской революции и оперы «Немая из Портичи», языком богатейших домов Брюсселя и бельгийской королевской семьи, языком главного внешнеполитического союзника и всеевропейской моды. Поэтому он стал единственным государственным языком тогда еще унитарной Бельгии.

За независимость пришлось заплатить временным обнищанием – обиженные Нидерланды пытались придушить Антверпен как конкурирующий торговый порт. Но вскоре роль экономического мотора взяли на себя валлонские, то есть франкоязычные южные провинции, преуспевшие в развитии промышленности. Говорящий на нидерландском север воспринимался как отсталая «деревня», и фламандские семьи сами отдавали своих детей валлонским учителям – учить язык бизнеса, науки и правящей элиты, «выходить в люди».

Развитию франкоговорящих провинций способствовала и колониальная политика правящей династии. Леопольд II – второй король бельгийцев – компенсировал ограниченность своих полномочий тем, что сделал территорию нынешней Демократической Республики Конго не столько колонией Бельгии, как государства, сколько своими личными владениями.

Практики «короля-дельца», как еще называли Леопольда, являются примером, возможно, самой беспощадной и жуткой эксплуатации аборигенов в истории империализма: количество жертв шло на миллионы. Союз потогонки с мясорубкой шокировал даже современников бельгийского монарха, в массе своей не возражавших против того, чтобы чернокожих африканцев выставляли в зоопарках. В то же время выжимание ресурсов из Конго обогащало страну, точнее – валлонскую ее часть.

Постепенно подчиненное положение по отношению к франкоязычной элите стало раздражать фламандцев. Да, жили они победнее и попроще, среди них было значительно больше неграмотных, но они имели все основания гордиться принадлежностью к нидерландской культуре, просиявшей на всю Европу в золотой век Голландии.

Забегая вперед, скажем, что знаменитые открыточные виды Бельгии, хорошо знакомые всем по кино и фотографиям – это как правило фламандские города. Другими словами, материальная культура нидерландоязычных провинций явно претендовала на большее, чем быть «пережитком оранских времен». Рост фламандского национального самосознания был неизбежен и в конце концов оказался подстегнут Первой мировой войной – точнее, теми конфликтами и противоречиями, что рождались в окопах между фламандскими солдатами и валлонскими офицерами, почти поголовно говорившими на французском и смотревшими на фламандцев свысока.

Те же – и Гитлер

Нидерландский язык был легализован в Бельгии спустя более 40 лет после ее учреждения, хотя большинство населения государства изначально составляли фламандцы. Окопные и послевоенные дрязги провели черту, разделив королевства на два куска с «буфером» посередке: у севера один язык, у юга – другой, а столичный Брюссель – полноправная часть триединой бельгийской федерации – стал официально двуязычным с неизбежным по сей день переводом под каждым указателем.

Есть еще и немецкоязычные общины – также самоуправляемые и обычно союзные валлонам, но принципиальной роли они в этом конфликте не играли. Точнее, не играли до тех пор, пока Бельгия не была оккупирована нацистами и некоторая часть фламандцев под грузом национальных обид не пошла на сделку с дьяволом.

Правда, это сделка была заключена иначе, чем в случае, например, с украинцами или словаками, встретившими немцев приветственной зигой. Фюрер сам умасливал фламандских националистов перейти на свою сторону и дал наместнику – генералу Фалькенхаузену – указание теснить французский язык в пользу нидерландского, так как причислял голландцев к тем же арийцам-сверхлюдям, что и немцев.

По меркам гитлеровских генералов, Фалькенхаузен – неоднозначная фигура. Он участвовал в спасении евреев и в заговоре против фюрера, но против идеи цивилизационного превосходства фламандцев над валлонами не возражал, и сотрудничество с нидерландоязычной общиной у него сложилось значительно более плодотворное, чем с франкофонами.

Уже после войны этот факт будет использован валлонами как предлог для того, чтобы оттеснить фламандских националистов от политики. Именно как предлог – среди франкоязычных бельгийцев хватало собственных коллаборационистов (профашистское движение «рексистов» было как раз-таки валлонским), а многие фламандцы пополнили ряды Сопротивления.

Однако фокус удался, и усилиями именно франкоязычной элиты были запущены процессы, постепенно превращавшие Европу наций в Европу регионов. Интеграция Бенилюкса (то есть Бельгии, Нидерландов и Люксембурга) в единое экономическое и валютное пространство с единой визой стало прообразом Евросоюза, а Бельгия по праву считается одним из его учредителей и вдохновителей.

Это небольшое королевство можно отнести и к числу стран, в наибольшей степени выигравших от создания ЕС – чего стоят одни только многомиллиардные вливания общеевропейской бюрократии в приютивший ее Брюссель. Но те же самые процессы изменили расстановку сил внутри Бельгии и десятилетия спустя привели к тому, что еще недавно маргинальные фламандские националисты вдруг стали ведущей политической силой страны.

Язык мой – враг твой

Современную Бельгию принято ассоциировать с зажиточным государством, имеющим неприлично высокий уровень жизни. На деле ее высокие экономические показатели достигаются за счет Фландрии, а франкоязычная Валлония как будто застряла в прошлом: доходы населения там на 10-20% ниже, чем в среднем по ЕС.

Пока промышленность (в первую очередь металлургическая) юга приходила в упадок, на севере бойко развивали постиндустриальную экономику – финансы, торговлю и сферу услуг. Фламандцы удачно распорядились американской помощью по плану Маршалла, а объединение в Бенилюкс позволило снять голландское давление на Антверпен и превратить его во второй по объемам грузопотока порт континентальной Европы.

В послевоенной стране уже не валлоны кормили нидерландоговорящую деревню – все происходило в точности наоборот. Так фламандский национализм получил второе дыхание, ускорив свое возрождение после чистки рядов от коллаборационистов в пользу тех, кто сражался за независимую Бельгию.

Точнее, как представляется теперь, за независимую Фландрию. Идея очередного объединения с Голландией в единое нидерландоязычное государство была отброшена приблизительно в 1980-х – фламандцы считают, что бывшая метрополия стала слишком либеральной и прогнулась под ЕС.

Три кита фламандского национализма – культурная самобытность, неприятие бесконтрольной миграции и нежелание делиться доходами с неблагодарными валлонами. Слово неблагодарные тут ключевое. Больше всего фламандцев раздражает тот факт, что франкоязычные сограждане так и не избавились от своего культурного снобизма и наотрез отказываются учить язык соседей, давно уже слитый воедино административными мерами – прежде многочисленные диалекты порицаются фламандцами как «неграмотная речь».

Это порождает бытовой негатив и народный фольклор, в центре которого надувшийся от своей важности и плохо образованный валлон. Налицо полноценный национальный конфликт, не перешагивающий, впрочем, за грань насилия – в Югославии аналогичные противоречия привели к галлонам пролитой крови.

Наглядный пример – двукратный премьер-министр Бельгии Ив Летерм. Его трудно назвать националистом. Он выходец из смешанной семьи и билингв – в совершенстве владеет обоими государственными языками. Однако себя считает все же фламандцем – по матери, а будучи в должности, прямо намекал, что отвратительное владение нидерландским в среде валлонов – это от глупости.

Однажды на празднике его попросили спеть франкоязычную версию гимна страны. Летерм пропел «Марсельезу».

Если подобное позволяет себе даже консервативный премьер-министр, чего ждать от националистической оппозиции. Там громко требуют закрыть бельгийский вопрос раз и навсегда, потому как национальная самобытность есть только у фламандцев, и с валлонами их не объединяет уже ничто, кроме пива, шоколада и короля.

Впрочем, это очевидное упрощение: помимо короны, фламандцев и валлонов удерживает в одном государстве проблема Брюсселя. Не так называемая брюсселизация – масштабная перестройка города во второй половине XX века, которая погубила его индивидуальность, а политическая принадлежность столицы.

Друг Крыма – Фландрия

Бельгийское королевство XXI века – это два государства в одном, с точкой сборки в двухпалатном парламенте. Валлоны голосуют только за свои партии, фламандцы – за свои, а официальный язык каждой провинции жестко определен языковой границей. В Бельгии не так, как в других многоязычных странах Европы, где местная власть использует тот язык, который удобнее. Даже если речь идет о придорожном кафе, во Фландрии вас обязаны обслужить на нидерландском, в Валлонии – на французском.

Столичный и официально двуязычный Брюссель – исключение. Основа проблемы в том, что исторически он является фламандским городом и окружен нидерландоязычными общинами, однако четыре из пяти брюссельцев используют исключительно французский язык – по старой памяти.

При этом город остается одним из центров миграции и постоянно растет. Зачастую приезжие являются выходцами из бывших французских колоний, то есть франкоязычными.

Обживая новые пространства, они выталкивают коренных франкофонов в пригороды, где нидерландский язык постепенно превращается в язык меньшинства.

Как-либо менять языковую границу фламандцы отказываются наотрез, а наиболее радикальные из них позволяют себе реплики в том духе, что во Фландрии нет нацменьшинств – только мигранты. Отчасти это правда, но неуступчивость националистов приводит к тому, что франкоязычные власти франкоязычных общин вынуждены общаться с населением на нидерландском – таков закон.

На практике это требование часто игнорируется, что бесит северян еще сильнее. Националисты сравнивают Брюссель с разрастающимся нефтяным пятном и требуют от соседствующих с ним муниципалитетов отменить языковые льготы, по которым франкоязычный гражданин, получив, допустим, решение суда на нидерландском, в праве требовать его бесплатного перевода. В картине мира фламандцев эти льготы вводились на переходный период, чтобы франкофоны подучили нидерландский язык, но те не желают – и конфликт движется по кругу.

Стараниями фламандцев родной язык теперь запрещено указывать даже при переписи населения – именно для того, чтобы франкоязычные общины брюссельской периферии не смогли покинуть жесткий фламандский ряд.

Но это – именно брюссельский конфликт, своей неразрешимостью сшивающий две антагонистичные половины в единую страну. Пока еще единую. Несмотря на миграцию, демография показывает преимущество фламандцев. Их численно больше, следовательно, депутатов-валлонов в парламенте меньше, чем депутатов-фламандцев.

Не все они сторонники независимости Фландрии – также популярны идеи конфедерации и максимально широкой финансовой автономии. Но глядя на них, очень легко поверить, что это совсем другой народ.

Валлоны значительно более лояльны к ЕС, толерантны, терпимы к миграции и симпатизируют левым. Фламандцы консервативнее, зациклены на традициях и обеспечивают голоса одной из самых влиятельных ультраправых партий в Европе – «Фламандскому интересу». Там крайне резко настроены против миграции, особенно из франкоязычных и исламских стран, но не менее жестко клеймят антисемитизм – политиков, пытающихся эксплуатировать эту тему, изгоняют по щелчку.

У лидера «Фламандского интереса» Тома Ван Грикена газета ВЗГЛЯД брала интервью, в котором он поддержал воссоединение с Крымом и призвал европейцев отказаться от навязчивой опеки США в пользу добрососедских отношений с Россией.

В 2019 году его партия заняла второе место на парламентских выборах, получив 18 кресел в 150-местной нижней палате.

Еще одна знаковая фигура фламандского национализма – мэр Антверпена Барт де Вевер. У его «Нового фламандского альянса» первое место и 25 кресел. «Альянс» значительно менее радикален, чем «Интерес» – там уважают идею единой Европы, а акцент делают не на миграции и консервативных ценностях, а на культурной идентичности Фландрии и сокращении направляемых валлонам траншей. Но ведет он избирателей к тому же – к независимой республиканской Фландрии.

Общефламандскую популярность де Веверу принесла акция, при которой колонна грузовиков выгрузила в Брюсселе «куклы» – символические пачки евро, ежегодно расходуемых фламандцами на поддержку валлонов. А закрепило участие в местной интеллектуальной викторине, где политик дошел до финала, попутно обаяв население своей харизмой.

Однако главное его качество – принципиальность и неуступчивость в значимых для него вопросах госустройства.

Будучи самым популярным политиком страны, де Вевер пока что не «подсекает», он ждет своего часа. С рождаемостью у консервативных фламандцев лучше, чем у валлонов, а экономическое неравенство двух частей страны продолжает усугубляться. В обозримом будущем это может привести к тому, что националисты превратятся не просто в ведущую, а в доминирующую силу – и тогда Бельгия попросту перестанет существовать.

Коронавирус против короля

Двенадцать лет назад принципиальность де Вевера, столь импонирующая его электорату, ввергла королевство в затяжной политический кризис, когда парламент никак не мог сформировать полноценное правительство и стране пришлось жить с техническим. По срокам это отнюдь не случайно совпало с другим кризисом – мировым финансовым, поскольку он резко усугубил нежелание фламандцев дотировать «ленивых» валлонов.

Сегодня мы имеем аналогичную ситуацию, только источник финансовых проблем в другом – в коронавирусе. Народное хозяйство фламандцев в большей степени завязано на рынок услуг, поэтому они относятся к карантину более нервно, чем валлоны. Необходимость платить по общим счетам нервирует их еще больше, поэтому правительство Софи Вельмес первое время тоже было неполноценным, техническим: поделив мандаты на выборах 2019 года, фламандцы и валлоны вновь не смогли договориться между собой.

Угроза пандемии заставила антверпенского мэра сменить гнев на милость: его партия поддержала коалиционный кабинет Вельмес и санкционировала предоставление ему всеобъемлющих полномочий. Но с принципиальным условием: это делается не «в принципе», это делается исключительно для борьбы с эпидемией, а уже по результатам этой борьбы мы решим, куда двигаться дальше.

Вряд ли де Вевер желает бед своей стране – искренности и обаянию его патриотизма можно только позавидовать. Но он не сможет не порадоваться политическому банкротству «компромиссного» кабинета Вельмес – либерального и франкоязычного политика. О близости этого банкротства и возвестил «коридор позора».

Логика националиста такова: пока еще действующее правительство было поддержано только ради борьбы с коронавирусом, а если не справится, необходимо будет переходить к другому сценарию развития страны. В отличие от значительного числа своих однопартийцев, де Вевер не «фламинган», сиречь не сепаратист – не требует немедленной независимости для Фландрии. Ему пока что достаточно преобразования Бельгии в конфедерацию.

Но каждому в королевстве понятно: учреждение этой самой конфедерации станет предпоследним шагом националистов перед выводом Фландрии из состава Бельгии.

И трудно сказать, кто потом сможет удержать их от последнего шага.

Впрочем, предположить можно: раскол страны и превращение Фландрии в независимую республику малопредсказуемым, но негативным образом отразится не столько даже на столице ЕС Брюсселе, сколько на самой идее единой Европы – пространства не наций, а регионов, строительство которого начиналось именно с Бельгии.

И евробюрократия, и американские «уважаемые партнеры», и ориентированные на общеевропейскую идею элиты самой Бельгии пойдут на многое, чтобы не допустить подобного сценария.

Рычаги и ресурсы у них имеются, не отнять. Несмотря на это, количество фламандцев, не то чтобы выступающих за независимость малой родины, но убежденных в ее неизбежности, по некоторым соцопросам уже перевалило за две трети.

Автор: Дмитрий Бавырин для издания ВЗГЛЯД

Источник: www.obzor.lt

Оставить комментарий

Пожалуйста, авторизуйтесь чтобы добавить комментарий.
  Подписаться  
Уведомление о